Телефон: (8412) 34-58-12
СЛУШАЙТЕ РАДИО, ОСТАЛЬНОЕ ВИДИМОСТЬ

«Penzacity»: специальный выпуск с фестиваля «Витамин науки – 2018»

26 марта 2018

У Рубика есть не только кубик, в истории эволюции человека было много тупиковых ветвей, но практически не осталось белых пятен, фактчекинг важен не только журналистам, а тренировать силу воли бесполезно.

Сколько научных знаний унесли посетители с фестиваля «Витамин науки» в этом году, угадать сложно. Три этажа центра детского и юношеского творчества на улице Бекешской в Пензе все два дня мероприятия заполнены до отказа. В каждом уголке фойе этажей проходит какая-то активность. Первая же локация «витаминного» фестиваля — живой уголок, где своих подопечных представляют специалисты пензенского зоопарка. Зверей можно потрогать, погладить и узнать о них больше. Тут же, слева, небольшой книжный развал, где представлены не только печатные издания, но и различные головоломки, а если подняться на третий этаж и завернуть за колонну, то попадаешь в зону спидкубинга и головоломок. Именно здесь из кубиков Рубика юные гении под руководством опытных наставников собирают портреты ученых: физика Альберта Эйнштейна и биолога Станислава Дробышевского — одного из научных хэдлайнеров фестиваля. С невероятной точность и скоростью ребята подбирают нужную комбинацию цветов в знаменитой головоломке, которая затем занимает свое место в картине. Здесь же — логик, создатель механических головоломок, педагог Кирилл Гребнев.

[Ольга Григорьева]: «Что самое сложное в головоломках?»

[Кирилл Гребнев]: «Есть такой стереотип, что чем сложнее головоломка, тем она лучше. На самом деле, это не так. Самая интересная головоломка, лучшая головоломка, некий такой идеал, когда она предельно простая, решение примитивное, но оно должно быть крайне неочевидным. Вот это самое интересное. То есть когда человек берет и говорит: «Нет, решения не существует! Его просто не может существовать». И он даже может составить формально абсолютно корректное доказательство того, что решения нет и существовать не может. Но тем не менее решение в конечном итоге находится. Есть просто, скажем так, разница между нашим представлением, некоторой формализацией задачи и миром, который гораздо сложнее, имеет некоторые грани. И когда человек выходит из своих представлений, за рамки своих стереотипов, он находит нечто новое, что раскрывает границы восприятия».

[Ольга Григорьева]: «В каком возрасте наиболее легко разгадывать головоломки? Это более взрослые люди? Или дети быстрее до этого доходят?»

[Кирилл Гребнев]: «Есть такой стереотип, что у детей не замусоренное сознание, они как-то свободно мыслят. Но мой опыт всё-таки показывает, что большую часть головоломок взрослые решают значительно лучше, чем дети. Но есть ряд головоломок, которые дети решают быстрее».

[Ольга Григорьева]: «Это более сложные головоломки или, наоборот, самые простые?»

[Кирилл Гребнев]: «Сложность головоломок, конечно, есть некоторая статистика, которая говорит, что вот эти головоломки решаются за меньшее время, вот эти за большее. Но, в принципе, я немало таких случаев знаю, сам сталкивался— я не только изобретаю, но и решаю чужие головоломки — можно достаточно быстро решить очень сложную головоломку и споткнуться на какой-нибудь очень простой, которую другие решают за пять минут, и несколько дней…»

[Ольга Григорьева]: «Кстати, вернусь к первому вопросу: как составить головоломку так, чтобы самому не намудрить и в итоге не запутать и себя, и человека?»

[Кирилл Гребнев]: «Наверное, есть технология, как составлять кроссворды и так далее. С головоломками нечто другое. Это не совсем-таки технология. Вопрос творчества не формализован до конца. Есть, конечно, разные подходы. Метод синектики, морфологического анализа, теория решения изобретательских задач. То есть люди пытаются как-то подойти, скажем так, поставить на поток изобретательство. Но мы знаем, что шедевры редки даже для великих мастеров, то есть некоторые исключительные моменты. Я могу поставить себе задачу и придумать головоломку, высосанную из пальца. Но если говорить о чем-то действительно выдающемся, то это такой момент, который во многом, я бы сказал, мистический».

[Ольга Григорьева]: «Вы говорите, что головоломки — это творчество. Я, как человек гуманитарного направления, всё время представляла себе, что в решении любой головоломки есть определенный алгоритм, чаще всего математически заложенный, и никак с творчеством, с тем, что я сейчас посижу, помечтаю, и головоломка решится, не связанный…»

[Кирилл Гребнев]: «У нас несколько разное понимание слова «творчество». Я понимаю слово «творчество» в этимологическом смысле — «творить», «создавать». То есть творчество не танец или музыка, живопись. Идея в том, что творчество — это создание нечто нового. В этом смысле математика полностью пронизана творчеством».

То, что математика и есть творчество, доказывает на открытом уроке в малом лектории руководитель лаборатории математики Политехнического музея Евгений Ширяев, рисуя ее.

[Евгений Ширяев]: «Идея очень тривиальная. Если в голове у вас есть какая-то идея, то вы можете разными способами объяснить ее другому человеку. Иногда вы можете использовать абстрактные идеи, иногда вы можете использовать приемы из анализа или алгебры и пользоваться методами математической индукции или использовать алгебраические преобразования, но для каждого действия можно придумать аналогичное что-то житейское и рисующее. Вот, например, знак «плюс» в арифметике для двух чисел может подразумевать склеивание двух фигур, у которых площади равны тем числам. Если сложили 2+3, вы можете нарисовать два прямоугольника с площадью 2 и 3 и их склеить. В результате получится общая фигура, площадь которой равняется сумме плоащдей двух тех. Тогда вы можете формулы сложения заменять рисованием нескольких фигур и их склеиванием».

А вот тот, навязчивый звук, что сопровождает монолог Евгения Ширяева, это вовсе не пожарная сирена. Его издает один из экспонатов музея русского изобретательства при касании к нему рукой. О выставке нам рассказал директор центра содействия развитию науки «Реактор» Руслан Кондратьев.

[Руслан Кондратьев]: «Огромное количество есть каких-то российских изобретений, о которых мало, кто знает. Соответственно, решили подать заявку в Фонд президентских грантов, попытать счастья и выиграть средства на подобный музей. В него входит 14 экспонатов из разных направлений. Здесь есть и фотография оригинальная — галерея фотографий Прокудина-Горского, есть всем известный автомат Калашникова, есть мало, кому известный терменвокс, есть даже программное обеспечение в виде «Тетриса» — компьютерной игры. То есть абсолютно в каждом направлении наши великие изобретатели себя проявили. Мы решили, что просто необходимо всем показать. Работает он у нас на протяжении двух месяцев — март и апрель. К сожалению, в апреле сам проект заканчивается. Мы будем думать, как дальше продолжить его жизнь. Возможно, найдем спонсоров на продолжение реализации проекта. В любом случае экспонаты никуда не денутся. Они будут у нас. В любом случае какая экспозиция когда-нибудь будет еще работать».

 «Реактор» сумел доказать необходимость создания отдельной экспозиции, посвященной изобретениям российских ученых прошлого. Но на какую поддержку, в том числе материальную, может сейчас рассчитывать ученый в нашей стране. На этот вопрос ответил доктор биологических наук Максим Куликовский, лекция которого была посвящена тому, как устроена современная наука и как оценивают ученых.

[Ольга Григорьева]: «У нас был эфир с Натальей Филимоновой [идейный вдохновитель фестиваля «Витамин науки» — ред.], на котором ей был задан вопрос: «Наукой может заниматься и можно, но исключительно в свое удовольствие. А для того, чтобы прожить, прокормить семью, невозможно. Если, конечно, не успеешь присосаться к грантам».

[Максим Куликовский]: «Наука финансируется за счет грантовской системы, и она развивается в Российской Федерации. Она была воспринята полностью с западного образца, и необходимо получение гранта для того, чтобы иметь возможность работать, проводить исследования, создавать группы, научные группы. Вся система, да, связана с получением грантов. Ученый не может быть свободным художником. Он должен планировать свои исследования. Он должен задумываться о том, что он делает. И делать всё, чтобы иметь те показатели и то имя, которое позволит ему получать научные проекты для проведения научных исследований».

[Ольга Григорьева]: «А что сейчас вызывает в науке интерес у грантодателя?»

[Максим Куликовский]: «В разных областях по-разному это происходит. В нашей области — это использование организмов для биотехнологий, вообще, биотехнологического использования. То есть — это общемировой тренд — выход на прикладной результат. Есть понимание того, что любые прикладные исследования не могут быть сделаны без фундаментальной науки. То, что мы в своей работе делаем, пытаемся показывать, что исследование систематики каких-то групп организмов важно для того, чтобы понять, с чем мы имеем дело, и ввести эти организмы уже в прикладное использование для биотехнологических изысканий».

[Ольга Григорьева]: «Априори на Западе гранты и поддержка ученых выше. Сейчас как можно оценить отток интеллекта за границу из России?»

[Максим Куликовский]: «Мне сложно сказать. Я могу сказать, что получить грант везде сложно. Поверьте мне. Я много езжу, много работаю с зарубежными коллегами во всех ведущих странах. Получить грант везде сложно, и это дело не всегда успешное. В Российской Федерации сейчас выстроена первоклассная система поддержки ученых — это и Российский фонд фундаментальных исследований, который начинает поддерживать от начинающих ученых (это мой первый грант), когда молодой ученый получает 500 тыс. рублей в год на исследования (это достаточные деньги, чтобы начать работу), и уже до молодежных групп, которые показали себя в науке (6 млн. рублей в год). Это очень приличные деньги. Российский научный фонд, который поддерживает более серьезные гранты. Вообще, линейка грантов в Российской Федерации выстроена. Были только что результаты (как раз по моему первому гранту) более 2 тыс. 200 людей, научных коллективов, которые только начинают работать, сейчас получили гранты Российского фонда фундаментальных исследований. Это огромное количество».

Несмотря на все сложности с получением грантов, ученые продолжают заниматься своими исследованиями. Тем более что многие из открытий буквально лежат под ногами. Показательной в этом плане становится лекция научного журналиста, историка палеонтологии Антона Нелихова. Приехал он из Москвы, но рассказывает о морских чудовищах Пензы и окрестностей. Георгиазавр из Малой Сердобы, скелет которого заключенный в камень первоначально использовался рабочими на добычи песчаника, как решетка для очистки обуви. Череп древней рептилии до сих пор не исследован до конца, потому что массив песчаника просто не влез в томограф… Длина шеи эласмозавра, жившего 100 миллионов лет назад и на территории Пензенской области (там же в Малой Сердобе), зачастую превышала суммарную длину тела и хвоста. А кости черепа этого древнего чудовища, найденные в соседней Саратовской области, позволили предположить, что эласмозавр мог втягивать глаза внутрь черепной коробки, защищая их тем самым во время охоты.

Впрочем, многие археологические находки, которые сделаны на территории нашего города, можно наблюдать в краеведческом музее. Но особый интерес у ученых всё же вызывает происхождение человека. Новейшие данные антропологии о происхождении человека представил аудитории педагог и популяризатор научного мировоззрения Станислав Дробышевский.

 [Станислав Дробышевский]: «Новостей появляется огромное количество. Я буду рассказывать скорее не о том, что произошло, конкретно, в 2017 и 2018 году, потому что это имеет смысл, если люди знают общую канву. А практика показывает, что люди обычно не знают общей канвы. И поэтому я буду рассказывать об эволюции вообще с примерами того, что стало известно в последние пару лет. Но если вдаваться в конкретику, то в 2017 году, например, — наверно, самое большое событие — это появление датировок для Homo naledi. Человек naledi, открытый в Южной Африке совсем недавно. До сих пор у него датировок не было, а теперь появились. Это дает совершенно новое представление о нашей эволюции — не совсем о нашей, а об эволюции человекообразных вообще. Потому что до сих пор получалась такая более-менее ясная картина, что в Африке сидели предки наши — sapiens — потихоньку превращались в нас, в Европу заселились какие-то там erectus стали heidelbergensis, стали неандертальцами. В Азии они стали вроде бы денисовцами. Ну и где-то там по экзотическим островам еще всякие «хоббиты» появлялись. А теперь вдруг неожиданно выявляется, что еще и в Южной Африке был еще один вид, причем очень специфический, крайне своеобразный, а самое интересное, что он жил в то же время и в том же месте, где жили наши предки. То есть одно дело, когда какой-то экзотический вид живет в изоляции где-нибудь в Индонезии, на острове, куда не доберешься, а вот как два вида могли сосуществовать на одной и той же территории с примерно одинаковой экологической нишей. Вот это загадка».

[Ольга Григорьева]: «То есть это не то промежуточное звено, которое когда-то было потеряно?»

[Станислав Дробышевский]: «В том-то и дело, что это тупиковая линия, которая не была нашим предком. То есть это такая своеобразная эволюционная ветка. А наших предков тоже находят. И в 2016, и в 2017 годах. Всё время находят еще более древнего sapiens, еще более древнего sapiens. Тут секрет в том, что изменение признаков, всех, которые только были, он происходили постепенно, плавненько. И поэтому не было точки возникновения нашего вида. То есть нельзя сказать, что столько-то тыс. лет назад появился человек современного вида. Он появлялся плавно и постепенно, изменяясь непрерывно. В зависимости от того, какие признаки исследователь принимает за определяющие человеческие, датировка нашего появления будет разная. То есть когда находят скелет (череп обычно), который более-менее похож на нас, все начинают орать: «А! Наконец-то еще один предок!» Но этих предков на самом деле много. Их сейчас столько уже открыто, что сейчас никаких недостающих звеньев уже и нет».

[Ольга Григорьева]: «Еще я прочитала в одном из описаний ваших работ, что все расовые группы в принципе одинаковые. Есть какие-то локальные, связанные с географией, разницы, но чего-то особенного каждая из рас из себя не представляет».

[Станислав Дробышевский]: «Нет, каждая раса по-своему уникальна. Иначе бы ее не считали отдельной расой. То есть у каждой расы есть свой специфический набор признаков. Это невооруженным взглядом видно, как они выделяются. Но другое дело, что значимость этих отличий мизерная совершенно. То есть если мы будем сравнивать любого современного человека вне зависимости от того, где он живет, какой он расы с людьми верхнего палеолита — это тоже sapiens, но которые жили между сорока и десятью тысячами лет назад, то окажется, что люди того времени гораздо более разнообразны, чем современные. То есть Вы и я, допустим, больше похожи на австралийского аборигена или индейца из Амазонки, чем на нашего прямого предка, жившего 40 тыс. лет назад. Эти отличия между расами могут казаться людям какими-то очень мощными, но, собственно, это потому, что мы сделаны так, что обращаем внимание на отличие людей».

[Ольга Григорьева]: «Может быть, мой следующий вопрос Вам покажется абсолютно глупым, но почему приматы стали нашими предками?»

[Станислав Дробышевский]: «Кто-то должен был занять экологическую нишу прыгателей – поедателей фруктов по деревьям. То есть те, кто скакали по деревьям, жрали фрукты, а потом им повезло — особо одаренным — спуститься на землю. Ну, вот они и есть приматы. То есть если бы они возникли на основе какой-то другой группы — грызунов, допустим (грызунов тогда просто не было), они бы стали аналогами приматов. Есть такое явление как конвергенция, когда в одинаковых условиях появляются очень похожие группы. Появились бы какие-то другие. Тогда бы Вы точно также вопрошали: «А почему не кракозябры!?»

[Ольга Григорьева]: «То есть никакого божественного промысла и умысла в нас нет».

[Станислав Дробышевский]: «Сам вопрос такой, что на него толком и не ответишь. Ну почему приматы? Потому что приматы. Но конкретные пути, шаги, почему именно приматы стали разумные, а другие не стали разумные. Это другой вопрос. Потому что тут есть масса моментов всяких разных. Потому что приматы были всеядные, они были высокосоциальные, они жили в достаточной безопасности. Они жили в очень непостоянном мире, где всё время что-то качается, болтается, потому что это ветки, это вершины деревьев. Из-за этого у них и скорость реакции возрастала, и цепкость лапок возрастала, ногти появлялись вместо когтей. Плюс нам несколько раз удачно повезло в ходе эволюции. Потому что мы много раз могли вымереть, и каждый раз мы как-то не вымирали. Мы спустились с деревьев, хотя масса приматов так до сих пор там и болтается. И будет еще впредь болтаться. Наши предки могли бы и не спуститься, а могли бы спуститься, и их съели бы гиены. И, наконец, когда уже спустились, тоже ведь разумными сразу не стали. После этого много миллионов лет шлялись по саванне и собирали всё, что плохо валяется. Могли бы до сих пор шляться. Каждый раз случалось некое стечение обстоятельств — изменение климата, изменение фауны плюс срабатывали некоторые удачные преадаптации, когда признак возникает для чего-то одного, а оказывается нужен для чего-то другого. Допустим, от того, что мы лазали по деревьям, у нас хватательная кисть с противопоставленным большим пальцем. Это оказалось очень здорово и удобно для того, чтобы изготавливать и использовать орудия труда. А если бы у нас не было этой древесной стадии, у нас были бы лапки с когтями или копытца, ничего бы из нас не получилось. Допустим, хищные не стали разумными — они даже бывают социальными, но они слишком специализированы на мясе: у них челюсть очень сильно развита, а лапки опять-таки для догонения, с когтями, для хватания добычи, но не для трудового комплекса. Есть специализированные растительноядные. Им не надо становиться разумными. Зачем? Есть такие, которые, может быть, и не против, но у них технические несовершенства. Осьминоги, например. У них ганглиозная нервная система, а не трубчатая, как у нас. И поэтому их мозг (ганглий) имеет ограничение имеет ограничение на размер, не может быть слишком большим. Поэтому они, с одной стороны умнее, чем все другие беспозвоночные, но у них есть техническое ограничение».

[Ольга Григорьева]: «Человек — венец творения?»

[Станислав Дробышевский]: «Мы — не венец творения. Потому что все ныне живые существа, которые не вымерли — все венцы творения. Если уж живое существо живое, то оно максимально и идеально приспособлено к тем условиям, в которых оно сейчас живет. Если комар сейчас жив и преуспевает (и в штуках их больше, чем людей, что характерно), то он тоже венец творения. Он прекрасно приспособлен к своей среде. Жираф, тушканчик, кто угодно. У каждого есть какие-то фишки свои: гепард носится с бешеной скоростью, дуб живет 300 лет, а секвойя — 5 тыс. лет. А человек вот умный. То есть мы просто можем этот вопрос задать. Мы способно его сформулировать и попытаться ответить. Почему мы, а не они? А они этого не могут. Но это не делает нас более венцом. Просто наш мозг — наша специализация такая классная».

И коль мозг человека — его эволюционная особенность, то исследованию механизмов его работы ученые посвящают много сил и времени. Но самое приятное, что они готовы делиться своими наработками с обычными людьми в очень доступной форме. Так, научный журналист Ирина Якутенко объясняет слушателям своей лекции «Генетика безволия», почему одним людям проще удерживаться от соблазнов и добиваться своих целей. Она является автором книги «Воля и самоконтроль: как гены и мозг мешают нам бороться с соблазнами». «Воля, то есть способность человека действовать наперекор обстоятельствам, во все времена считалась одной из ключевых черт характера. Развитие нейробиологии и молекулярной генетики заставляет по-новому взглянуть на это древнее понятие. Всё очевиднее, что основные характеристики нашей личности образуются как сложнейший сплав генотипа и условий среды», — пишет один из рецензентов книги Дмитрий Лебедев на страницах научно-популярного сайта «Биомолекула». Все механизмы, которые мешают нам бороться с соблазнами, можно найти в книге Ирины. Они подробно описаны. Но пара вопросов у меня всё же осталась.

[Ольга Григорьева]: «Тренировать силу воли невозможно, но, может быть, существуют какие-то методики для того, чтобы тренировать кору мозга, которая отвечает за силу воли».

[Ирина Якутенко]: «Сейчас огромное количество развелось всяких сайтов, книг, методик о том, как стать умнее, «прокачаться». Но, к сожалению, пока похоже на то, что если вы учитесь решать кроссворды, то вы не в целом становиться умнее, а лучше научаетесь решать кроссворды. Если очень огрублять. То есть такого метода натренировать мозг в целом пока мы, похоже, не знаем. Можно какие-то отдельные функции улучшить. Например, учить языки, и каждый следующий будет даваться вам легче. Но в целом стать умнее, наверное, это невозможно. Но в моей книге описаны способы, как прожить, если у вас есть проблемы с силой воли, используя ту префронтальную кору, ту логическую часть мозга, которая у вас уже есть. Ее с головой хватит для того, чтобы выстроить правильную стратегию: зная о своих проблемах, жить так, чтобы добиваться тех же целей, каких добиваются волевые люди, ничуть не хуже».

[Ольга Григорьева]: «Существует ли или, может быть, разрабатывается медикаментозное решение в лечении «поломок» генов, которые отвечают за ловлю дофамина?»

[Ирина Якутенко]: «Если бы был какой-то один ген безволия… То есть он есть у человека, пиши пропало. Дофамин неправильно, серотонин неправильно усваивается-вырабатывается, мы сейчас это поправим, и будет воля. Это не так! Сила безволия — аддитивная вещь, то есть существует множество вариантов генов, так или иначе принимающих участие в формирование нашего волевого импульса (способности проявлять силу воли). И у одного человека может быть больше «неправильных» вариантов (в кавычках, конечно, «неправильных»), а у другого — меньше. И, соответственно, один будет более волевой, другой — менее волевой. И так как это разные гены и может быть разное сочетание, придумать какой-то один препарат, который бы лечил безволие невозможно, потому что у него чуть-чуть разная природа. Более того, если мы будем радикально воздействовать на дофамин, это может здорово сказаться на личности человека, потому что это определяющий нейромедиатор, он работает не только в силе воли, поэтому радикально его как-то «забить» или, наоборот, стимулировать чревато, да, конкретными изменениями личности. Поэтому именно таблетки от безволия, я боюсь, что не будет. Но немного улучшить какие-то отдельные аспекты, одним и проявлений которых является безволие, возможно. Такие работы ведутся. Они ведутся не для силы воли, а для смежных областей, но их можно будет использоваться и, наверно, для борьбы с безволием.

[Ольга Григорьева]: «А, может быть, коучи, тренеры личного роста всевозможные в чем-то правы? Ведь если мы знаем, что у нас проблемы с лимбической системой, с тем, что мы плохо можем ее контролировать, то надо поставить себе какие-то маркеры на то, что «я вижу эту шоколадку, значит, у меня уже работает лимбическая система, нужно себя остановить».

[Ирина Якутенко]: «Коучи в большинстве своем говорят другое. Большинство историй с этими коучами сводится к тому, что «соберись, тряпка»: пойми, как тебе важно написать диссертацию, пробежать марафон, похудеть, бросить курить и так далее, и сделай это. Так не работает. Вы правильно заметили, что если у нас есть проблемы: условно, когда я вижу шоколадку, я ее хочу очень сильно, в силу того, что мой мозг так работает, дофамин начинает усиленно выделяться, я очень хочу ее съесть. И если я уж с шоколадкой столкнулся, то вероятность того, что я ее съем, крайне высока. Поэтому я, например, говорю о других стратегиях. Основная и главная стратегия для безвольных людей — строить свою жизнь так, чтобы максимально избегать встречи с соблазнами. Потому что если вы встретитесь, то шансы победить вашу лимбическую систему не очень высоки. Надо делать так, чтобы этих шансов не было. Например, если вы страдаете от импульсивного шопинга, не надо в день зарплаты с наличными деньгами ходить в магазин. Вы можете говорить себе, что только молока купить, это всё равно кончится тем, что вы потратите огромную сумму. Зачем вы делаете это каждый раз? Вы знаете, что вы не выдержите! Сразу переведите деньги на счет, с которого их нельзя снять, не ходите в магазин и так далее. Так вы, несмотря на то, что у вас есть эта проблема, будете благополучно жить, копить деньги, точно так же, как те, у кого нет этой проблемы».

Всего на фестивале «Витамин науки» в этом году работало около 20 площадок. О некоторых из них мы подробно поговорили в нашей программе, запись которой уже доступна на сайте Echopenza.ru, но больше эмоций и знаний получили, конечно же, непосредственные участники мероприятия. Особый интерес вызвала педагогическая площадка, где не только учителя, но и школьники смогли по-новому посмотреть на преподавание различных предметов. Тот же Кирилл Гребнев на занятии «Образование через изучение научного метода» постарался объяснить, что любая наука — это сомнение, а, значит, если у ребенка возникают вопросы, как получено то или иное знание, которое в школе преподносят, как истину в последней инстанции, не надо на него шикать, а постарайтесь объяснить, как это знание было получено.